Блог О пользователеolegen

Регистрация

Календарь

« Январь 2011  
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

 
ЭТО МОЙ СЕТЕВОЙ ДНЕВНИК. К нему подверстаны: Мой основной авторский сайт: http://prometa.ru/. Мой блог на сайте Института синергийной анропологии: http://synergia-isa.ru/blog/?cat=4/ Сетевой архив радио-клуба "Говоря, говори!": http://finam.fm/archive/4/ Сайт сообщества PROETNICA: http://proetnica.blog.ru/
 

Вышел в свет заново исправленный перевод Владимира Малявина: Лао-цзы. «Дао-де цзин».


Вот текст главы XXLII, которую отметил мне доктор Ма, как кличут Владимира Вячеславовича на Тайване, преподнеся мне, убогому, сей щедрый дар. Умеющий ходить не оставляет следов. Умеющий говорить не заденет словом. Умеющий считать не берет в руки счеты. Умеющий запирать не вешает засов, а запертое им не отпереть. Умеющий связывать веревкой не вяжет, а связанное им не развязать. Вот почему премудрый человек всегда спасает людей и никому не отказывает. Все выполняет и ничего не отвергает. Вот что значит «сподобится просветленности». Посему добрый человек — учитель сведующему человеку. А несведующий человек — богатство доброго человека. Не чтить своего учителя, не любить своего богатства — Тут и недюжинный ум придет в замещательство. Вот главное в утонченности. Ну так вот: читайте, да обрящите!

 

Из глубин своей собственной недоразвитости


Привожу слова Ж. Делеза об наших именах собственных, в надежде, что быть может они кого-то заитнтересуют: Говорить что-либо от своего имени весьма любопытно; это совсем не похоже на то, когда кто-то берется говорить от своего имени вместо меня… Напротив, индивид приобретает свое подлинное имя в результате самого строгого упражнения в деперсонализации, раскрываясь в множествах, насквозь его пересекающих, в силах, которые через него проходят. Имя как сиюминутное восприятие такого интенсивного множества … деперсонализация любви и непокорности. Мы говорим о глубине того, что нам не известно, о глубинах своей собственной недоразвитости, своего "Я". Возникает ансамбль отпущенных на- свободу сингулярностей, фамилий, имен, ногтей, вещей, животных, незначительных событий — противоположность всему значительному и находящемуся в центре. Двигаясь на ощупь в этом направлении я начал писать две книги: "Различие и повторение" и "Логика смысла". Я не питаю иллюзий: здесь еще в избытке представлен университетский аппарат, еще ощущается тяжесть, но уже есть что-то, что я пытаюсь сбросить, пробудить в себе, трактуя письмо как поток, а не как шифр. И в "Различии и повторении" есть страницы, которые мне нравятся, например, об усталости и созерцании, потому что они исходят, несмотря на первое впечатление, из реально пережитого. Это еще не зашло далеко, а было только началом.

 
 
 

Улыбнись самому себе


Мы попрощались у входа в зал и он, посидев несколько минут на приступках сцены, медленно и не слишком уверенно поднялся на нее. На сцену своего сознания, предоставленную ему в распоряжение волею театрального случая. Мне сразу показалось: то, что я увижу на этой его сцене, будет его мышлением. Любопытно, как он распорядится им, и как сценарий его витиеватой мысли сплетется с постановочным сценарием драматурга? Отталкиваясь от своего опыта, я к началу спектакля называл сценой любое обозримое человеком место в его текучей жизненной среде, вместе с окружающими его вещами, людьми (или иными существами), образами, словами… и тем иным, с чем, - Бог знает почему, - ожидал встретиться здесь и сейчас. Еще не сказав ничего, он сделал первый шаг… Не хотелось забегать вперед, загадывая, как поведут себя далее все оказавшееся в этот момент на сцене, какие перемены отношения ждут их в спонтанном, неотвратимом беге сценического времени. Замечали Вы, что, - в отличие от звучащих слов и зримых поступков, - присутствующая на сцене мысль мыслит также и самое себя? И уже одним этим, с одного боку, воображает себя в качестве мысли (для себя самой же), а с другого, предъявляет себя мысли всех присутствующих на сцене (и в зале)? Как мнит она быть самой по себе, чтит себя театрально самоценной, требует к себе внимания, увлекает за собой или отталкивает? Да, на театре мысль самодействует, можно сказать, самится и самствует, обнаруживая в действующем лице его притязание быть самим собой, стремление к признанию своего самостояния среди других и притом в своем же самообразе. Это ведь на театре именуется "героем"? Взявшись написать об этом, подумал, что попав на сцену, он начал задавать себе вопросы: "Что тут происходит?", "Что меня тут ожидает?", "Что я тут делаю и зачем?". А это, согласитесь, вопросы особого рода мысли, рождающейся из телесного присутствия на сцене, от свойственных ему поведенчески-средового сознавания… и сообразительности. И только затем происходит возгонка их до спонтанно воображаемого самомышления, повелительно движущего вперед мысль рассуждающую и чувства безрассудные. Так, а не иначе силою поведенчески-средовой зависимости от места врываются в образную ткань сценического воображения страсти, пропитывая ее смесью скорбного бесчувствия и бессмысленной жестокости. "Среда заела", говаривали в середине XIX в., такая или сякая "зависимость", от чего "лечиться надо", говорят теперь. Ага, мелькнуло,, а как у него обстоят делаа с самозависимостью? Но поскольку, - по давнишнему недоверию к отсебятине, - воздерживаюсь применять нозологические метафоры к кому бы то ни было, вовремя удержался от подозрения в нарциссизме. Оставлю-ка этот тест для себя, будет с чем на досуге разобраться! И еще показалось: раз уж применительно к сценам и сценариям понадобилось заговорить о воображающем самомышлении, то для понимания сценического поведения маловато будет привычных философских модальностей "в-себе", "для-себя" и "для-других-бытия". Понадобиться еще и "бытие-среди-людей", отличное от "среди-других", безразличное к различениям "я" и "другой", "другие" и "иные". С оговорками, число коих пока для меня не исчислимо: Во-первых, придется думать о человеке среди людей, но не человечества, привычно мыслимого в единственном числе! М. Хайдеггер давно заметил, что даже в земной истории мыслимы одновременно существующие разные человечества (подобно разным народам на одной территории государства). А во-вторых, стоит ли наспех называть эту модальность социальной? В этом вопросе надо бы еще разобраться, присмотревшись к разным пониманиям социальности (в том числе и с точки зрения театральной антропологии). Занавеса на сцене не было, и я догадался, вот погаснет свет, повиснет тишина, и спектаклю конец. Он сойдет со сцены и мы вместе покинем это место. Но… Но ведь нет и быть не может немых, непроницаемых для света сцен. Как раз потому, что все сцены заумно молчаливы и темны, укутаны священным мраком, когда ум за разум заходит! Софиты однако стал гаснуть, издали послышался наигрыш йохику… Не Муза ли это вожделенных снов без сновидений? Да быть не может сна на сцене, иначе стал бы он следующей сценой и т. д. А эту театральную ловушку даосы знали за пару тысяч лет до Гамлета. Как попрощались ли мы, не спеша дойдя до Театральной площади, не помню. Знаю только, что встретились!

 

Интервью О. И. Генисаретского на портале Богосов.RU


Интервью с О. И. Генисаретским
Руководитель Центра синергийной антропологии Высшей школы экономики, главный научный сотрудник Института философии РАН, доктор искусствоведения Олег Игоревич Генисаретский рассказал в беседе с корреспондентом портала Богослов.Ru игуменом Адрианом (Пашиным) о некоторых интересных моментах своей научной биографии и поделился своим видением актуальных богословских и церковно-политических проблем.

 

Беседа о философии с А. Приваловым на ЭКСПЕРТ.TV


Эксперт Online

Жизнь философии или философия жизни?

Жизнь философии или философия жизни?

Олег Генисаретский: «Уж если какой вопрос сейчас бы задавать, так это востребована ли мысль вообще как таковая…»


 

Средовая образность ВВЦ: от наличных данностей — к искомым заданностям


[Мой start-up к проекту «Время вперед». М.: ВВЦ, 2009]

 

«Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть!»

(Владимир Маяковский)

 

Всероссийский выставочный центр (ВВЦ), - с его разреженной пространственностью, простором в скученном городе, - территория на редкость своеобразная.   Если неterraincognito (земля незнаемая), то уж никак и не terra cognito (знаемая земля). Тем, скажу я не обинуясь, она и привлекательна!

 

Начиная с события открытия ВВЦ, этот эффект своеобразия/привлекательности поддерживался ценностной интонацией величия … и  «разлитой» в экспозиционной среде ВВЦ стихии врожденного Стране изобилия.

Для искомого нами сегодня проектного отношения к «образам будущего» ВВЦ важно присущее проектному воображению чувственно воспринимаемое единство среды обитаниялюдей и их образа жизни.

То  чувство простора, что было проявлено  уже в первом проекте ВВЦ, в корне отличалось, к примеру, от британской архитектурной утопии «Города-сада». И это сравнение тоже подчеркивает своеобразие средовой образности ВВЦ[1].

Отличалась она и от советских прототипов «Парка культуры и отдыха» и от «Дома культуры» (по всей стране сооружавшиеся в  «соцгородах», по большей части многопрофильных).

Эта сторона своеобразия подчеркивалась сугубо московскими пространственными репликами: на Кремль, ставший сакрально-политическим Москвы и Страны («Говорит и показывает», и указывает «Москва.Кремль»); на несостоявшийся «Дворец советов»; на величественные послевоенные «Высотки», вытеснившие из восприятия Москвы ее пореволюционный конструктивистский архитектурный слой.

 

Сквозь эти и другие символические соответствия ВВЦ стал своего рода пространственной иконой «победившего в отдельно взятой стране социализма», «Парком советской политической культуры» и … чего греха таить, ее «зияющих высот».

Одной из особенностей этой политической культуры, предназначенной для внутреннего идеологического оборота, был своеобразный «социалистический федерализм» советского образа жизни,  выраженный идеологически в формуле «национальное по форме —  [2]. именно эта формула стала одной из главных экспозиционных тем ВВЦ социалистическое по содержанию». И

 

Вернувшиеся с международной выставки  в Париже «Рабочий» и «Крестьянка» Мухиной не случайно оказались за оградой основной территории ВВЦ, подчеркивая тем самым:

- победную историческую поступь Страны социализма, признание его успехов на мировой арене;

-  и даже некий намек на возможность «мирного сосуществования», потребность в   не аскетически-оборонительных,  но и не победительно-триумфальных)[3]. котором остро ощущалась в Европе межвоенного времени (этот намек выражен в скульптурных позах Рабочего и Крестьянки –

 

А вот в плане «наглядной агитации и пропаганды» советской политической культуры скульптура Мухиной  выразительно демонстрировала, что «Труд в СССР — есть дело чести, доблести и геройства!». Вопреки мнению «идеологического врага» Н. А. Бердяева, походя утверждавшего, что в СССР – заступило на вахту  не трудовое подвижничество, а подневольный, «безблагодатный труд»[4].

Параллельно «публикация» средовых образов будущего Страны на ВВЦ  происходило их развертывание в особо значимых узлах пространства повседневности Москвы. С особой, усиленной выразительностью в Метрополитене[5],[6].

Однако визуально-средовая образность «образа жизни» не умещается исключительно в рамки пространственно-средовые, экспозционно-экскурсионные. Человек воспринимает целостно. визуальную культуру своего времени

И поскольку официальным политическим императивом было предписано «выковать» из него восприемника и носителя «советского образа жизни», «советского человека», разделяющего убежденность, что «Советское значит отличное!», - то, разумеется, использовались все каналы визуального воздействия на народные массы «коммунистов и беспартийных». До появления телевизора в каждом доме им было советское кино.

Киноверсия образности ВВЦ – повсеместно и всенародно просмотренные (не по одному разу) «Кубанские казаки»[7].

 

Как мы уже сказали, первая версия средовой образности ВВЦ была выстроена в основном   Ибо стратегической задачей была индустриализация Страны и, соответственно, социализация  на архетипической образности, возникшей еще в аграрный, доиндустральной фазе исторического развития. И хотя у идеологов страны перед глазами несомненно были известные слова тов. К. Маркса об «идиотизме сельской жизни», с социально-проектной точки зрения выбор именно этой образности оказался проектно-эффективным. крестьянского по происхождению большинства населения — в индустриально-урбанизированый образ жизни.

А значит,  и задача выбора эффективного типа социальной проектности (в конкретной ситуации политической внутрипартийной борьбы):

- либо авангардистской, «сильной проектности» 20-х годов (с очевидными уже в 30-е издержками пресечения исторической и культурной пмяти);

-  либо какой-то продвигаемой русской эмиграцией реставрационной, то есть  в номенклатуре имен того времени «контрреволюционной» версии видения будущего России (монархической, кадетской, евразийской);

- либо найти иную, обходящуюся без пресечения наследия, без «перегибов» революционного энтузиазма, деполитизированную версию «образов будущего» Страны, как сказали бы сегодня, «устойчивого» развития событий, без революционных «скачков из царства необходимости  - в царство свободы».

Что из этой затеи по итогам 70-ней истории страны после 1917 г. вышло «в целом» - то у нас перед глазами[8]. Но как то уж слишком в целом! Многие проступившие тогда в стратегическом видении (понимании)  «мировые линии», «мировые константы», «узлы», «отрасли» и «сектора» общества и по сей день действуют в качестве направляющих основ видения/понимания[9]

«Цемент схватился»! Исторический опыт той советской проектности, что выражен в средовой образности ВВЦ, кристаллизовался в институтах, нормах и стандартах пространственного планирования,  профессиональной землеустроительной, градостроительной и «благоустроительной» деятельности. Отдельные судорожные потуги модернизации  проектной культуры Страны пока эпизодичны, и не меняют обшей ее картины. Таково,  по крайней мере, на сегодня, состояние дел в горизонте пространственного развития и правовой политики[10].

Потому так и важен этот образно-символический слой стратегии модернизации ВВЦ. Потому и целесообразно сделать его одной из ведущих экспозиционных и эвристических тем будущего экспозиционного пространства ВВЦ. И открытых для гражданского участия активных форм его социально-гуманитарной активности.

 

 

 



[1] Заметим, что в отличие от идеологической риторики  советской маршевой песни («Мы рождены… чтоб покорить пространство и простор», «все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц») пространственность ВВЦ более «землистая», «почвенная», и в этом смысле ближе стоящая к человеческой повседневности: пешходным прогулкам,  семейному или дружескому отдыху, развлечениям, еде и ритуальному питию. Хотя и она насыщена пафосом советского энтузиазма, но более героикой труда, чем военного подвига.  С этой особенностью среды ВВЦ связана ее осязательно-живописная, «цветистая и сочная», «вкусная» стилистическая интонация «полноты жизни».

[2] Гигантской, поставленной  на главной аллее ВВЦ,   скульптуре Сталина, как  «отца народов», вторил государственный гимн: «Нас вырастил Сталин на верность народам…» .

[3] Хотя опять-таки «Мы мирные люди, но наш бронепоезд…»  вторит скульптуре маршевая песня.

[4] Да кстати, и вопреки свящ. Павлу Флоренскому, которому «трудовое отношение к действительности» было свойственно по существу жизни (вплоть до последних дней на Соловках).

[5]  Этимологическая метафора  этого имени собственного – «рождающая женская утроба», «чрево». А в культурно-политическом понимании,  говоря слогом  К. Шмитта, женская доля «номоса земли». В коллективном советском бессознательном «Метрополитейя» оказалась на месте «Матери Сырой-Земли», то есть собственным пространством женского архетипа «Родины-Матери», «Родины-Победительницы». В самом центре Москвы –  наземный и подземный павильоны станции «Площадь Революции».  В её подземном павильоне выставлены (проэкспонированы) образы героев революционно-исторического творчества масс (одно из самых частотных словосочетаний Ленина-политика). Решение этого символического уравнения: «Все мы, советские люди, родом из Революции!», «Революция – наша Родина-Мать!». Рядом с наземным павильоном станции, в бывшем здании Городской думы до недавнего размещался Музей Революции», а неподалеку в бывшем здании Дворянского собрания Дом Советов.  После победы советского народа в Великой Отечественной Войне в московской Метрополитейи заглавным стал женский образ Победы. Ну а после компании по «борьбе с архитектурными излишествами» в хрущевские времена и на долгие времена – образно-нейтральный, «банно-кафельный стиль» бытового метро.

[6] Из моей личной памяти до сих пор не выветрился «рекламный», как сказали бы сейчас, «Рог Изобилия» на здании гостиницы Москва, увиденный однажды на картинке (во время урока в начальной школе г. Ногинска). То ли это была визуальная отсылка к  ВВЦ, то ли к знаменитой «Книге о вкусной и здоровой пище».

[7] Забегая вперед скажу: Москва-Столица М. Хуциева и Г. Данелии 60-х годов передавала художественное самоощущение Оттепели, той «весны света» и «весны воды», что по М. Пришвину предшествуют «весне зелени» и, добавим «лету созревания плодов»,«осени уборки урожая». Как оказалось в реальной истории Страны, созревание плодов весны 1956 г. происходило подспудно в двадцатилетие Застоя, а пожинать плоды мы в стали, начиная с Перестройки, уже в новом поколенческом колене времени, в новом жизненном и политическом его цикле.

[8] Удар по сельскому хозяйству после Принятия в 1981 г. очередной программы КПСС, фактически завершил процесс «раскрестьянивания» Страны. «Смычка города и деревни», бывшая идеологической подоплекой ВВЦ, потеряла политическую актуальность.

В открытии ВДНХ в 1958 г. стало ясным, «исправление образов», заложенных ранее в средовой образности ВВЦ, повернуло ее в сторону демонстрации достижений промышленного развития ((в рамках его ведомственной логистики, о чем  свитетельствует список наименований павильонов и отдельных экспозиционных узлов). Фонтан «Дружбы народов» остался на своем месте, а облик павильонов национальных республик изменился до неузнаваемости.

[9] Так довоенный «Великий сталинский план преобразования природы» безбедно жил себе и процветал в проектности Гидропроекта  (этой проектной госкрпорации  советских времен), и реализовался «в натуре»  в осуществлявшихся мегапроектах Мелиорации, Поворота рек, строительства «самых крупных в мире гидроэлектростаций (с затоплением огромных пространств пахотной земли и прочих селькохозяйственных угодий).  Плоды этой проектной гиперактивности и гигантомании Страна пожинает прямо сейчас.

[10]  До какой степени национальная проектная культура сама модернизируется в ходе запущенного недавно инновационного развития Страны-России, сегодня мы можем лишь гадать на «образах ее будущего». Или хотеть!


 

Особое мнение: На пороге Форума


(Опубликовано в: Красноярский формат. Модернизация и общество: ценности, цели, действия. М.: Институт региональной политики, 2010. С. 46 — 47)


В ожиданиях предстоящего Форума[1], разговорах и суждениях участников проступала подзабытая очевидность: «Главное  это люди! Их человеческая вовлеченность и готовность думать, говорить от первого лица!»


Вслушиваясь в разноголосицу прозвучавших предложений замечаешь следы тех стратегических намерений, риторических привычек, разделяемых ценностей, что непременно скажутся в ходе дискуссий. Вот несколько слов о тех из них, что по опыту когнитивно-стратегической навигации, показались мне наиболее значимыми.


Среди высказанных суждений пару-тройку раз было указано на ценностную нейтральность терминов модернизация и инновация, что точно выражает смысл публичной неопределенности в понимании модернизации «по существу». О таких вещах не договариваются, их в обстановке свободной полемики не принимают директивно. Они присутствуют в интеллектуальной среде как бы в подвешенном состоянии. Если это и не когнитивный барьер, то уж точно препятствие для вовлеченного участия в обновлении Страны России, ее движения вперед.

Можно ли, прямо отвечая на вопрос: «Какие ценности несет модернизация?», оставаться в позиции ценностной нейтральности? Едва ли! Или у кого-то заготовлен когнитивный инструментарий работы с  ценностями, с процессами переоценки ценностей (при условии сохранения нравственной устойчивости развития)? Тогда следуя установке на открытость, пусть он  будет обнародован.

Ценностная нейтральность – отголосок принципа «независимости от ценностей», высказанного М. Вебером о деятельности ученого, результат которой не должен зависит ни от каких вне научных интересов (к примеру, экономических или политических). Но затем принцип этот  был распространен на любую профессиональную деятельность. Тут им обосновывалась необходимость рационализации  процессов труда, требование соблюдения ее методической строгости, ради повышения эффективности. Ratio – разум, умная работа сама по себе производительна, не так ли? Да нет, маловато будет!

И ответом стало введение в интеллектуальный оборот строгого различения типов рациональности: сначала у того же Вебера только целевой, нормативной и ценностной рациональности, а теперь еще и мотивационной, символической, коммуникативной и пр. 

Если с функционально-целевыми и финансово-правовыми компетенциями, на которых держится мастерство управления, высшая школа как-никак справляется, то навыков умной, понимающей работы с культурным и природным наследием, с ценностями, самоценной самобытностью, этикой добросовестного труда днем с огнем не сыскать. И это уже не преграда, а волчья яма какая-то!


Далее. Давно и по умолчанию принято думать, что основой, материей любых преобразований, реформ и «модернизаций» в обществе являются институты, институциональные структуры. Этот голос устойчиво присутствует в зависшем облаке предваряющих Форум суждений. Но ведь также известно, что институты двойственны по своей сути: с одной стороны, это комплексы однородных юридически норм, т. е. предметы правопонимания и юридической техники, а с другой, это социальные институты, воплощенные в социальной ткани общества, в его социальных структурах, т. е. предметы социологического мышления и… воображения, «конструирования».

Казалось, задавшись вопросом об условиях и критериях «успешности модернизационного проекта», мы услышим нечто о необходимости публично прозрачной правовой политики, о примате правопонимания, понижающего градус едва прикрытого правового нигилизма, а также об обновлении, большем разнообразии свободных социальных отношений в обществе? Да, как бы не так! Даже в предварительном, проблемно и проектно-ориентированном порядке речи об этом почему-то не заходит. Почему?

Ну, во-первых, это место привычно занято поисками подходящих «субъектов», «локомотивов», модернизации. Разброс суждений тут весьма велик: от элиты, интеллигенции, предпринимателей (по умолчанию корпоративных), «групп особого интереса» - до реже, чем в прошлые годы, упоминаемом «среднем классе» и… новоявленном «креативном классе». Не  значит ли это, что вопрос о валидной социологической идентификации искомого социального драйвера модернизации, провайдеров инновационных перемен пока не только не решен, но и не включен в повестку дня?

Во-вторых, в публичном пространстве сложилась устойчивая привычка от вопросов технологической модернизации перепрыгивать к злободневным вопросам модернизации политической, поспешно минуя модернизацию социальную. Сама возможность исследовать и конструировать новые, перспективные формы социальности купируется, социологическое воображение ссыхается. Позиция удобная и скажем прямо неизбежная для амбициозных и маргинальных лидеров российской политической сцены.

А в-третьих, есть что-то общее у декларируемой теперь инновационной целесообразности с медленно изживаемой революционной целесообразностью 20—30 г.г. Тогда до основания была разрушена правовая основа прежней российской государственности, теперь по умолчанию полагают, что публичное право, сдерживая безудержный частный интерес, препятствует свободному предпринимательству. Если эта аналогия и хромает, то не на обе ноги.


Так не пора ли признать, что публичная инициация модернизационно-инновативного проекта — уже проектная институционализация? И что дело это сделано, а следующее дело – за умной работой предпроектных научных исследований,  разработкой критериев эффективности и качества проектных решений, без которых и речи быть не может о социальной, гражданской или политической ответственности?  Пора, да в рамках каких из многочисленных рациональностей?

Со своей стороны позволю себе заметить, что из сказанного следует необходимость включения в исследовательскую и проектную повестку дня темы и проблемы  социального-гуманитарного развития.

 Экономической по происхождению метафорой социального капитала тут не отделаешься. Как не уйти и от сложившихся в практике корпоративного управления подмен ценностей на стоимости, от именования материальными ресурсами финансов, а людей ресурсами нематериальными и т. д.

 

Генисаретский Олег Игоревич, руководитель Центра синергийной антропологии ГУ «Высшая школа экономики», зам. директора Института философии РАН по развитию.

 

                            

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 



[1] О Красноярском экономическом форуме в сети:  http://www.krasnoforum.ru/format/2010/


 

Думать и выдумывать


Ну, не жалуют у нас думать, полагая куда лучше мыслить. А не человечнее ли думать и выдумывать, чем мыслить. Мысля «следовательно», исследуя и находясь под следствием я существую, а думая живу на воле.

 

«А не в том ли самое человеческое и есть, чтобы на каждой ступеньке прожитой жизни снова выдумывать, то есть придавать ей тот смысл, которого фактически не было в действиях, словах и мыслях ее участников? Смысл, без которого человек так и застыл бы с ногой, поднятой над следующей ступенькой, и лестница оборвалась бы в самом начале? Смысл, который потом будут анализировать как миф, легенду, идеологию или просто как обычное вранье, не догадываясь, что сами уже попались на крючок, проглотив «наживку факта», а тем самым продолжают лестницу исторического вымысла до бесконечности».

 

Пятигорский А. М. Древний Человек в Городе // «Октябрь» 2001, N 11. С. 32.


 

О сострастии и сочувствии



В своем исследовании новоевропейских учений об аффектах Вильгельм Дильтей писал:
«Что за удивительная картина возникает, когда, исходя из любви и ненависти, аффекты разветвляются и сообщают в какой-то степени свою окраску каждому восприятию или представлению, появляющемуся в сознании. Как известная природная «конгруэнтность» воли предстающему ей благу притягивает ее к нему, вследствие чего возникают первые легкие движения < души >, как они выражаются в веселом лице, поднятых бровях, в просветлении и улыбке. Утверждение этого настроения есть любовь. … Ничтожные обстоятельства могут вначале погубить ее, деятельность или другие страсти противодействуют ей. Из моментов, вызывающих любовь, Вивес подчеркивает те два, о которых преимущественно говорит Спиноза в своем объяснении. Мы любим того, кто делает добро нам или тому кого мы любим. Посредством этого указания Спиноза переходит от радости к любви. Однако более интересно совпадение в сказанном о формах любви в симпатии (сострастии – О. Г.) и сочувствии. «Сходство (similitudo) между субъектом и предметом создает как симпатию, так и сочувствие»: близкий возраст, сходство нравов, строения тела, положение в жизни, пол. Как будто удар по струне вызывает звучание струны равного напряжения на другом инструменте. Спиноза объясняет commiseratio (сострадание) тем, что представление о об аффективном состоянии в подобном нам существе вызывает в нас самих сходное состояние. Вивес же упоминает и о влиянии опосредующей мысли, согласно которой страдание тем больше угрожает нам, чем ближе мы к страдающему человеку. Почему богатый человек больше сочувствует слепым и бедным, чем бедному философу? Потому что он полагает, что скорее может стать слепым и хромым, чем философом. В своем объяснении симпатии по ассоциации Спиноза также обращает внимание на тот случай, когда симпатии или антипатии возникают потому, что вещи или личности, несколько сходны с теми, которые, как правило, вызывают у нас удовольствие и страдание. С amor тогда наряду с misericordia и sympathia (милосердием и симпатией) связываются также favor и veneracio (благосклонность и почтение): первое внушает «возникающую любовь», второе – чувство величия, восхищение, но без опасения, что это величие может принести нам вред, так как в противном случае преобладал бы страх. Если сознание собственного величия расширяет душу, то здесь должно произойти ее сжатие».
 
Это параграф заканчивается словами «И в этом разделе встречаются очень глубокие наблюдения». Их в полной мере можно произнести и о цитируемой книге Дильтея «Воззрение на мир и исследование человека со времен Возрождения и Реформации. М.,2000. С. 318—319

 

Утраченное письмо. Из корзины для бумаг.


Милая Таисия!
К сожалению, ничего иного, кроме последних двух страниц письма И. С.(?) к Ал. Го-му от проспекта «Сфинкс» не сохранилось. Мне удалось довольно близко сойтись с героиней этого приключения, но за давностью лет  и обилием обрушившихся на неё испытаний она к ответу на интересующие тебя  вопросы вряд ли способна.
Поиски продолжаю, но все с меньшей надеждой напасть на что-либо стоящее. Хотя кое-какие интересные вести стали поступать, - откуда бы ты думала? - из Орла!
По-прежнему твой, Ивер Ковр.

< с. 12 > Ощущающий себя лишённым  любви капризней и упрямей любящего. Не надеюсь ни переубедить тебя, ни вовлечь примером чьего-либо (своего, например) чувства. Я знаю тебя добрый десяток  лет. Ты сам говаривал не раз, что у нас «экзистенциальный контакт». Интуиция моя вряд ли обманывает меня и на этот раз. Спящая Царевна — душа твоя. Да и все мы не спим ли, ожидая каждый своего Будду (=будильника).
Поверь, я не стал бы настаивать, вороша пепел сердца, если бы не обстоятельства твоего общения с Е. О. Дедовым (рука не поднимается назвать его подлинным именем-положением). Так что заметь, сплетение мотивов поиска отца и восстановления справедливости Союза  случайно ли именно для него? Нет — уверен я, - оно не может быть случайным. А посему, чтобы ни говорил мне магический кристалл Культа Дамы и прельстительные слова поэтов-любовников всех времен, считаю нужным отправить тебе эти сентенции.

После твоего звонка мне, прервавшего написание сего письма, произошло еще одно событие. Неожиданно, случайно (но к случаю ли?) встретил в побеленных  известкой готических коридорах Академии Веселых Наук (поди, помнишь игру с названиями: Художества = Веселые науки) предмет вечной скорби сердца твоего. Друг мой, как ты жестоко ошибся, знал бы ты! Вернись к первым своим чувствам: она воистину прекрасна! Не знаю, и не знал существа милее, чище, приятнее её.  Нет, ты — дурак, сущий дурак! Конечно ты её, что называется, не стоишь,  но скажи, мрачный человек, а кто может её стоить? Как можно вопрос такой ставить? Прекрасному служат, - тут мои поэты-любовники совершенно правы. Служат, восхищаясь, благоговея и благо< c.13 >даря непрестанно. Но не буду повторять уже ранее написанное — скажу другое.
Метанойя, преображающее покаяние, что так тебе необходимо, у тебя же перед глазами. Только коснись её взором, прошепчи её имя — и ты спасен! Поверь мне!

За сим, позволь раскланяться с тобой. То, что я вчера узнал, - восхитительно! Своей трудностью и глубиной. Признаюсь, не проще, да интересней жить стало. Благодари Спасителя и Матерь Божью, что до сих пор не отвернулись от тебя, дурака, и балуют дитятко церковное такими подарениями жизни. Обнимаю балбеса. — Твой И. С.


 
 
 

Александр Левинтов. Роль спонтанных воспоминаний


(К радиопередаче 09.04.09 «Еда и ее место в наших разговорах» в Радиоклубе «Говоря, говори» http://www.finam.fm/archive-view/940/)

Я хотел бы говорить только о собственных, субъективных переживаниях и личном опыте, никак не претендуя на обобщения – этим пусть занимаются психологи и психотерапевты, я же всего лишь бытописатель.
Прежде всего, в каких сферах чувств возникают эти спонтанные воспоминания?
Для самым надежным проводником в мир спонтанных воспоминаний является обоняние: запах свежескошенного сена, горящей, точнее – загорающейся бересты, сырого свежеиспеченного черного хлеба, горящей осенней листвы бросают в сладость неожиданных и сладких воспоминаний. Я бы отнес сюда и запах распаренного березового веника, но для этого надо слишком долго не ходить в баню.
Наверно, это происходит потому, что запахи невоспроизводимы сознательно. А еще это может быть связано с тем, что кто-то, например, Дарвин, произошел от обезьяны, а я – от собаки…
Вторым по силе несомненно является вкус: однажды на международной выставке Интердринк в Хаммеровском центре (это было в середине 90-х) я, пробуя у стойки разные сорта «Камю», в одном из них вдруг, неожиданно возник вкус трехзвездочного армянского 50-х годов. Сразу вспомнилось первая бурная и восхитительная встреча с этим напитком, другие редкие свидания – теперь такой коньяк в Армении уже не делают.
Третьим является слух: музыка обладает магическим свойством пробуждать воспоминания о давно-давно пережитом, с необыкновенной точностью воспроизводя погребенные чувства и обстоятельства.
А вот слово и зрительные картины таким свойством почти не обладают: наверно, они слишком конкретны и актуальны для меня.

После этого вступления мне хотелось бы выделить не одну – пять ролей спонтанных воспоминаний в моей жизни (у кого-то их больше или меньше и они вообще другие – моя задача лишь начать размышления собеседников и радиослушателей, не более того).
Первая: спонтанные воспоминания – толчки творчества. Что может быть спонтанней молнии? А ведь именно от Зевса и Мнемозины, богини памяти, рождены были музы. Однажды в Америке, а я прожил в этой стране почти 9 лет, я совершенно неожиданно увидел в одном парке крапиву. До того я расспрашивал знакомых мне американцев об этом растении, но они только недоумевали. Я уже, было, решил, в Калифорнии она не водится, и надо же – целые заросли! И тут же стало рождаться:

Когда поля освободятся от снегов
и ветры шалые с пустых небес повеют,
я тихо за город, из зарослей домов
уйду и вдруг, на время, подобрею.

Когда еще – ни птиц, ни соловьев,
и только лед сошел в холодных струях,
я оторвусь от суеты и снов,
по перелескам солнечным кочуя.

Нарву крапивы, колкой и мохнатой,
она земною горечью полна,
и щи сварю, как матушка когда-то:
картошка, соль, крапива и вода.

Пусть детство ленинградское вернется,
рахит, цинга, бесплатный рыбий жир;
и боль в висках так трепетно сожмется,
и просветлеет под слезою мир.

И я в слезах тоски по мертвым милым
забудусь и запутаюсь, как в сеть;
и за оградою расчищенной могилы
крапива памяти все будет зеленеть.

Второе: прорыв из эмоций в сантименты. Благодаря Фрейду мы знаем, что есть сознание и подсознание. Но точно также в сфере чувств есть экспликативные эмоции, выплескиваемые вовне, и потаенные импликативные сантименты. Наверно, входов в интимный мир переживаний много, но один из них несомненен – спонтанные воспоминания. И надо быть бесконечно благодарным за наводнения, погружающие нас в сантименты и выбивающие из нас слезу или поток слез, умиление.
Третье: глотки свободы. Пользуясь понятием Мартина Хайдеггера, мы все в поставе, в суете обязанностей и расписаний, Еще больше мы суетимся по поводу будущего, что уж совсем неправильно и не по-христиански. И вдруг, неожиданно, «средь шумного бала, случайно» к нам приходит воспоминание – и мы – свободны! Мы входим в забытый мир как в храм, благоговейно и никуда не опаздывая. Мы вырываемся из постава, из яростной злобы дня и предаемся плавному течению воспоминаний…
Четвертое: укоры совести. В ночи и средь бела дня нас вдруг обдаст жаром горючих воспоминаний о свершенном нами зле – мы знаем, что ничего уже не исправить и не поправить – тем горячее наше раскаяние, тем глубже осознание своей греховности, тем больше шансов признать свое несовершенство. Укоры совести – немногое, за что мы можем цепляться, как за спасение, но именно они приходят чаще спонтанно, чем сознательно, по крайней мере, у меня, маловера.
Пятое: онтологический синтез. Основное средство мышления – различения. Различительные способности определяют наши мыслительные возможности. Но аналитика, по моему убеждению, вторична относительно синтеза. И когда говорят, что Библия начинается с различений, то просто пользуются плохим переводом. В первоисточнике «Бытие» действительно начинается с фразы «В начале времен сотворил Бог небо и землю», но Евангелие от Иоанна правильнее было бы перевести «В сути начала – Слово». И нас меньше всего интересует хронология мироздания и подлинно волнует суть творения, его синтетический смысл, его онтология.
Только благодаря спонтанным воспоминаниям, приходящим поперек или вспять нашему логическому, нашему аналитическому пути по жизни, формируется и поддерживается целостное и внутренне непротиворечивое представление о мире, хотя и сотканное редкими и небрежными стежками воспоминаний.

(Посмотрите также, право не пожалеете, пронзительные детские воспоминания автора, написанные во время его 9-летнего проживания в США: А. Левинтов. О крапиве. http://www.vestnik.com/issues/98/0526/win/levintov.htm/)